Лютерс Джорен, голландский педагог, который в моей картине мира больше философ, чем педагог, в диссертации[1] [2], написанной в 2012 году, предложил интересный тезис:
[!quote]
Когда человек посещает галерею и разглядывает экспозицию, он бессознательно возвращается к чему-то. Чему-то первобытному, невозможному выразить словами. Человека посещает предчувствие чего-то[3] и от этого он испытывает ощущение невообразимой силы.
Лютерс Джорен
Если бы я не был знаком с подобными ощущениями, то мог бы сказать, что Лютерс “что-то” выдумал, однако это не так. Ощущение “невообразимой силы” накатывает на меня каждый раз, когда оказываюсь перед картинами Айвазовского, не всеми картинами, а только теми, на которых изображено море, шторм и корабли.
[!collage]
Мне кажется, что выбор объекта искусства, вызывающего хоть какие-то чувства, – не столько вопрос выбора, сколько разрешение, данное человеком объекту искусства, вызывать сильные чувства[4].
Мне сейчас сложно дать определение, что представляет собой “сильное чувство”, мне еще кажется, что словами такое не передать …, а хотя …, если подумать и вспомнить одного из “трех мужей”, то, возможно, и смогу.
[!notify]
Придержите пока мысль об объекте искусства, вызывающем сильные чувства, мы к ней вернемся ближе к финалу следующего раздела.
Масштаб личности
Тимофеев-Ресовский или как за “размер”[5] его называли во всем мире, Зубр, оказывал особый эффект на людей из своего окружения. Особенно при лабораторном трепе[6], во время которого он и рассказывал о том, чему научился за время экспериментов, и что нового узнал. У меня есть убеждение, что именно он оказал влияние на Циммера и Дельбрука и вот почему:
[!quote]
— Ну, мы их приохочивали к самоварному застолью на свой манер. Хошь не хошь — ходили. В генетике они невинные были, приходилось приучать их размышлять. А это куда как трудно. Чтобы взрослого человека, да еще считающего себя ученым, заставить думать — легче кошку выдрессировать.
Николай Тимофеев-Ресовский, в отдельно взятой квартире в Бухе, 1925г.
Особый эффект выражался в виде шока, потери способности говорить, спорить, и полного, не поддающегося какому-либо объяснению обожания Зубра за широту взглядов, фундаментальное понимание темы[7]. Современники Зубра говорят, что то, как он говорил, вызывало неловкое чувство стыда и несоответствия у всякого, кто стоял рядом с ним. Уровень, на котором Зубр высказывался относительно какой-либо темы “на людях”, часто был недоступен даже очень компетентным ученым, а широту взглядов Зубра невозможно описать за недостаточностью слов.
В присутствии Зубра студенты или молодые ученые оказывались под невообразимым давлением. Если они приходили “трепаться”, то их задача была не столько в том, чтобы рассказать, а в том, чтобы пережить столкновение своих идей с силой мысли Зубра, который был безжалостен к любым идеям и мыслям. Своим и чужим!
[!quote]
… он обращался с нами беспощадно. Услышать его одобрение было непросто, а уж чтоб заинтересовать его, чтоб он начал вас слушать внимательно — для этого надо было все силы напрячь. К уровню мышления он был требователен, если кто-то начинал малоинтересное, не доказанное, он обрывал: «Чушь! Грязь!»
Андрей Маленков[8], биофизик, доктор биологических наук, академик РАЕН
Все, кто учился у Зубра, быстро узнавали, что НИКАКОЕ убеждение не является “святым”. Все результаты исследований, открытий являются ложными до тех пор, пока не доказано обратное. Многие, кто тренировался с Зубром в аргументации, узнавали горькую правду, а именно, что самое сложное, оказывается, не доказать то, во что веришь, а отказаться от того, во что веришь. Зубр мог заставить любого человека, вступающего с ним в спор, пройти через десяток испытаний, и если выстоял, то будь уверен: впереди этого “еще недоделанного ученого” ждет большое будущее.
Я долго изучал, кто такой Зубр и “как этот воин” стал вообще возможен. Как не потерялся во время гражданской войны, как смог вернуться в СССР после четверти века жизни в нацистской Германии, и, мне кажется, мне удалось “понять” секретный ингредиент секретноингредиентного супа[9].
Зубр, Циммер, Дельбрук, Любищев, ДаВинчи, Бэкон, и список фамилий дальше можно продолжать практически до бесконечности, не были насекомыми. Они дали возможность жизни вызывать у них сильные чувства. Они “разрешили” тому, что им интересно, вызывать в них сильные чувства. Настолько сильные, что они посвящали часы чтению философии, наблюдению за произведениями искусства, спорам о том, у кого из поэтому “поэзия глубже”.
Когда студенты разговаривали с Зубром о философии, социологии, политике, искусстве, музыке, биологии, математике, перед ними представал человек, у которого философия, социология, политика, искусство вызывают сильные чувства и который не столько одержим науками и чем-то кроме генетики[10], сколько является человеком, который дал разрешение миру удивлять себя и который отплачивает миру тем, что искренне интересуется философией, социологией, политикой.
Зубр, как понятно из его прозвища, не был насекомым, которому была интересна ТОЛЬКО генетика. Он интересовался многим, иногда чем-то крайне неоднозначным в контексте его научной деятельности. Например, он мог долго и крайне обстоятельно высказываться о стихах и музыке:
[!quote]
Стихи были для него дороже, чем его наука. Он ставил их высоко, как музыку. В глубине души он признавал талант живописца, талант поэта даром божьим, как, например, красивый голос. То есть это было нечто ниспосланное свыше. Наука была для него иное. Ученый обладает способностью задавать точные вопросы природе, находить, улавливать, понимать ответы на них. Тут нет ничего исключительного. Раз я, Тимофеев, это могу, следовательно, и другие могут. А вот стихи настоящие написать — это я не в состоянии (а сколько я их прочел!), рисовать не могу, музыку сочинять не могу. А в науке все и все могут.
Даниил Гранин, Зубр
Когда изучаешь биографии ученых, масштаб личности которых часто даже сложно представить, всегда[11] приходишь к одному и тому же вопросу: а почему я так не могу? И если честно ответить на этот вопрос, то, хочешь или не хочешь, следующим спрашиваешь …
Чего я боюсь?
[!notify]
Тут будет небольшой личный контекст, который мне важно рассказать, перед тем, как переходить к вопросу воспитания междисциплинарности.
Вопрос крайне неоднозначный, впервые я задал его себе в необычном для себя контексте. Я был на грани нервного истощения, работая по 20 часов в день на протяжении года. Новая должность, ответственность, необходимость доказать и показать себя. Стресс от того, что не видел семью, был выходным папой. В очередной раз, вставая с кровати в 4:40 утра[12], я спросил себя совершенно случайно: а чего я боюсь больше всего?
Несложно догадаться, что череда размышлений[13] “о страхе” привела к страху смерти. На самом деле так оно и есть, сколько раз ни пытался воспроизвести последовательность размышлений каким-то иным образом. Все мои страхи молодого человека[14] тем или иным образом трансформировались в смерть. Какую-то конечность жизни.
Окей, подумал я, если смерть — это то, чего я боюсь, то почему я боюсь умереть?
А оказывается, что ответ на этот вопрос имеет отношение и к насекомому, и к междисциплинарности.
Я боюсь не столько умереть, а сколько не оставить после себя ничего. Не то чтобы быть забытым, а прожить жизнь без следа, не оставив “вмятины во вселенной”[15].
Поняв, почему боюсь смерти[16], я начал искать то, что меня интересует за пределами бесконечной гонки достигаторства в офисе. Начал наблюдать за собой и за тем, чем занимаюсь в минутки свободного времени, стал следить за тем, что увлекает мое внимание[17]. Пробовал картинг, интересовался гонками, играл в ГО, боролся[18], сочинял рассказы на грелку[19], тренировал детей, прыгал с парашютом, принимал участие в соревнованиях (БЖЖ и Киокушин Карате) и читал ДАЛЕКО за пределами того, что может быть полезным менеджеру: философию[20], социологию, психологию, педагогику, книги, посвященные искусству и т.д.
В таком режиме прожил два последних года работы в корпорации, в тот период[21] у меня появилась любимая фраза: “оказывается, что есть жизнь после Газпрома”. Собравшись с мыслями, уволился и начал многое заново, прекратив быть насекомым.
[!postscriptum]
Эссе получилось немного эмоциональным ближе к финалу, но мне показалось важным показать, что то, о чём я говорю, является не умозрительным упражнением, а вполне реальной предпосылкой со “шкурой на кону”. Дальше у нас будет еще парочка эссе о том, каким образом на самом деле воспитывается междисциплинарность, потому что это эссе можно считать экспозицией через образ Зубра и мой опыт, но совет “читать за пределами своей области экспертности” подлый: если ему следовать, ничего путного не выйдет.
Поэтому прежде чем вернуться к эволюции научной мысли, я расскажу про воспитание междисциплинарности и уже оттуда сделаю “новый” виток на уровень выше.
Lutters J. In de schaduw van het kunstwerk: art-based learning in de praktijk 2012. ↩︎
Использовал, различные переводы, чтобы понять что написал. На амазоне можно найти английские переводы его трех книг ↩︎
У меня образ чего-то “звериного” почему-то в этой метафоре. ↩︎
Да, я перечитал эту мысль с десяток раз, чтобы убедится, что я правильно ее сформировал. Правильно, именно так как и хотел. Интерпретация остается за читателем. ↩︎
Размер в этом контексте – и масштаб личности и спектр его интересов и научная строгость и русская простота и многое чего. Зубр был БОЛЬШОЙ в самом широком смысле этого слова. ↩︎
Это такой “движ”, который еще назывался Дрозсоор, на который приходили все-все-все: и биологи, и физики, и химики, чтобы рассказать о своих открытиях, послушать критику в свой адрес. Такой стенд-ап для ученых. ↩︎
А темой могло быть что угодно, от искусства и философии, до генетики ,физики, химии и математики. ↩︎
Да, это второй из трех детей Георгия Маленкова, того, кто возглавил СССР после смерти Сталина. Маленков-младший был учеником Зубра, он поехал за ним в “ссылку” за Урал по возвращении Зубра в СССР в 1956 году. ↩︎
Цитата из мультипликационного фильма “Кунг-фу Панда” ↩︎
Той дисциплины в которой он был профессионалом ↩︎
я по крайней мере ↩︎
У меня был ранний подъем, привычка вставать рано осталась ↩︎
В машине, по дороге в офис (дорога обычно занимала до двух часов) ↩︎
Мне тогда было 33 годика ↩︎
Так говорил Стив Джобс перед своими работниками относительно того, чем они были заняты. ↩︎
Я бы назвал это “культурной смерти” ↩︎
Помимо ютубчиков, социальных сеточек и прочих “пылесосов” моих сил. ↩︎
Это, кстати, прижилось на долгие годы, и только в этом году прекратил, после того как “починили” многократно сломанный нос ↩︎
Олды должны помнить такой конкурс фантастического рассказа, как “рваная грелка”. ↩︎
Именно тогда влюбился в Стоицизм и потом полюбил Платона ↩︎
Двумя последними годами для меня стали 2017 – 2018 ↩︎